Online Cash Advance Online Cash Advance

Apr 15 2015

Цифилизационноэ

Что меня всегда поражало в людях, так это зависимость масс населения от окружающей среды – в социально-историческом контексте.

Дай человеку волю, ни в чем не сковывай – и получишь на выходе великолепную скотину, которой только жрать да сношаться. Что плохо лежит – утащит, с чем не умеет обращаться – сломает. Будет возможность поиметь выгоду от подлости и предательства – предаст максимально подло. И при этом будет непрерывно тосковать – хрен знает по чему.

С другой стороны, загони скотину в стойло – обставь крепкими заборами, лупи плетью за провинности, давай морковку за послушание – и получится обаятельнейшее существо. Дисциплинированное, вежливое, с четко расставленными приоритетами и интеллигентной искоркой в глазах. Даме место в метро уступит, работать будет старательно, при этом улыбаться почтительно. Тосковать станет некогда и незачем.

То-есть человек – это такое животное, которое становится личностью только будучи вбитым в жесткие рамки дисциплины и самодисциплины. А без них он пидор или быдлятина – в зависимости от физических кондиций. Самке же человека в обществе без дисциплины и самодисциплины уготована судьба и вовсе незавидная.

Потому граждане, в принципе, любят порядок. Чтобы было сильное, богатое государство. Чтобы их не обижали зря, не давали погружаться в пучину собственного убожества – а наоборот, чтобы учили и развлекали, кормили хорошо. Чтобы не скучать и не скоро сдохнуть.

Потому же гражданам так важны лидеры, государства, выдуманная славная история и прочие тотемы – обозначающие структуру общества, к которому им привычно принадлежать. Настолько важны, что если руководители или выдуманная история перестают соответствовать чаяниям толп, их сносят к чертовой матери, с кровью и руганью.

При этом гражданам не нравится, когда их дрючат по мелочам – указывают, какую одежду носить, какую музыку слушать, что есть, и с кем ебаться. Эти маленькие вещи затрагивают их напрямую, сотрясают самую суть их внутреннего мирка. Обижают и раздражают.

В то же время, если дать им волю в мелочах, но при этом жестко и непримиримо выстроить в социальной структуре более высокого порядка, чем отдельно взятая личность – граждане оказываются вполне себе довольны.

Однако человечество, к сожалению, так пока что и не нашло «золотой середины» в деле построения планетарного размара общества, в котором двуногий скот был бы доволен и эффективен. Вместо этого получились Запад, Восток, и те, кого нагибают.

Про тех, кого нагибают, говорить неинтересно. Их куда нагнут, так они и стоят себе, тихонько хныча о притеснении и завидуя силе нагибателя. А вот с нагибателями получилось интереснее…

Запад выстроил могучее здание на основе фундаментальных человеческих качеств – жадности, глупости, трусости, лживости, подлости – сконвертировав их в одну-единственную могучую страсть к наживе. С единственной, легко измеряемой ценностью – деньгами. И возможностью измерять ею все – от частных деяний отдельной скотины до громадных достижений целых государств. Есть деньги – хорошо. Нет – плохо. Чем больше денег, тем лучше.

Человек в рамках западной системы чувствует себя раскрепощенно, легко. Ему позволено быть эгоистичной скотиной – скотские достижения приносят ему деньги, а с ними чувство довольства собой. Тоски как не бывало – ну, разве только потому, что денег хочется все больше!

Для этого придумали замечательную систему ростовщичества, где деньги делаются из денег, и потенциально создают условия для бесконечного богатения, а значит и бесконечно высокого самомнения и восторга от собственного величия. Плюс – на деньги можно покупать разные блага, приносящие чисто физические удовольствия. Получившийся западный потребитель счастлив и крут, и ему совершенно не нужно идти против своей природы, все получается натурально.

И было бы человечество счастливо, если бы мы все жили в Калифорнии, или Флориде – под теплым солнышком, с желтым песочком круглый год… Да хотя бы в европах, с их гольфстримами (ну, пока их протекшей нефтью не угробили по дурке и от жадности). Но вот беда – огромные территории нашей планеты опоганены гораздо более тяжелым климатом. Суровым, диким.

Выживать в суровом климате поодиночке тяжело, народу волей-неволей приходится сбиваться в стаи, строить сложные взаимоотношения, и – неизбежно ставить общее выше частного. А выше общего ставится пахан, олицетворяющий всеобщее согласие на терпеливое коммунальное сожительство и стальной рукой нагибающий непослушных. Под одобрительное мычание большинства.

Эта грустная парадигма породила такие понятия, как совесть, справедливость, порядочность, верность долгу, любовь к Родине – все, что прямо противоречит карнавалу самоудовлетворения эгоистичной сволочи!

Вдобавок жители самых несчастливых уголков земли, в силу своей большей способности к выживанию, традиционно пиздили и прогоняли со своей земли счастливых западных скотин, забредавших к ним на предмет пограбить, потрахаться, и вообще сделать некоторый гешефт.

Что и породило экзистенциальный конфликт двух цивилизаций.

Восточная быдлятина завидует комфорту и расслабленности западных скотин, но раздражается их паскудством. Считая себя морально выше, быдлятина бесится от невозможности научить эгоистичный западный скот «правильной жизни», злится и не понимает их «фальшивые улыбки» и «двойные стандарты». Вдобавок постоянно обламывается, пытаясь привнести скотинские правила в свой быдлячий мир.

Западные скотины ржут, глядя на попытки восточной быдлятины стать «цивилизованными». Раздражаются тем, что быдлятина сидит на ресурсах, которые скотины могли бы использовать для получения собственного гешефта. Издеваются над серым быдлячьим бытом, хитрожопыми навыками выживания, нищетой, неотесанностью, и жратвой из общей миски под бдительным присмотром пахана.

Нужно быть чем-то вроде горбачова чтобы всерьез верить, будто эти несовместимые миры можно привести к общему знаменателю. Они принципиально несовместимы, и даже если все начальство восточных быдл пересадить на иностранные тачки, а всю скотину запада заставить изображать искреннее сочувствие ближнему – при малейшем конфликте все различия моментально встанут на свои места, разделяя чуждые миры.

Но при этом человеки – существа любопытные. Они тайком изучают запретный плод и пытаются понять друг-друга. Западным скотинам удивительна тоска и моральные метания восточного быдла. Им нравится их сокрушительная сила, выработанная в процессе непрерывного выживания. А восточным быдлам доставляет восторг раскрепощенность, сибаритство и творческие изыски западных скотин, их утонченность, и полное пренебрежение всеми и всяческими моральными нормами.
Хотя даже в этих попытках «понять друг-друга» просматривается совершенно циничное желание выгоды. Скотины хотят стать сильнее, чтобы получить преимущество в конкурентной борьбе. Быдлы хотят быть креативнее, чтобы выглядеть не хуже скотин. Везде личная выгода, всегда примитивная – и везде принципиальная неспособность достичь желаемого.

А потом получается, что у кого что болит, тот о том и говорит. Западные скотины превозносят свободы и демократии, словно понимая, что к ним эти идеалы относятся меньше всего. Восточные быдлы мычат о справедливости и порядочности, словно осознавая, что им только дай волю – они немедленно превзойдут скотин в самом низменном скотстве.

Поэтому мне, откровенно говоря, жалко людей. За всю историю нашей общей человеческой «цивилизации» мы не выработали практически никаких серьезных идей и целей, помимо сложных и завуалированных реакций на среду обитания. Все поползновения «быть лучше» разбиваются первым же конфликтом, и человекообразная обезьяна постоянно откатывается на животный уровень – отягощенный тоской о чем-то недостижимом.

А может, и не надо тосковать? Где мое пиво? Состояние туповатости в силу легкого опьянения – отличное лекарство от тоскливых мыслей, которые только мешают получать удовольствие от простого, животного, которое человеку так же нельзя потерять, как нельзя динозавру «потерять» свой хвост.


Jul 25 2011

Маленький жёлтый самолетик

Кто хоть раз пробовал что-то сделать на заказ, знает — это сложно. И чем больше требований к изделию, тем сложнее. Даже собачью будку или забор если строить как следует — придется и отмерять, и рассчитывать, да потом еще по месту подгонять. А вот ежели к примеру надо построить не забор, а самолет? Сил человеческих может не хватить, завод нужен. С инженерами, рабочими, столовками и проходной.

До неприличния многое нужно учесть и заложить в конструкцию даже специализированной машины, заточенной под одну лишь задачу. Надо груз тащить потяжелее? Поставим мотор побольше! Бензина много жрет? Баки воткнуть пообъемистей. Слишком много топлива, для бомб места не осталось? Ну ё-моё, значит надо весь самолет больше размером делать… Только договорились — выясняется, что завод не может конструкции такого размера строить, качество ниже плинтуса.

Так и выкручиваются бедолаги-инженеры, только и пытаются совместить несовместимое и угодить множеству сложных требований. Аж жалко их. А как быть, если конструкторы — вовсе даже не инженеры, а вообще самоучки? И самолет им надо построить не под одну задачу, а многоцелевой? Чтобы всем угодил, да еще и производился массово, и при этом стоил копейки? Задачка из серии выигрыша в лотерею — нарочно так не сделаешь, как ни старайся.

Всю историю авиации потенциальные инвесторы старались выцепить из многобразия конструкций единственно верную, вложить в ее развитие силы, время и деньги, чтобы получить на выходе самолетик, выпускающийся десятками тысяч в течении многих лет. А получилось буквально у двоих. Билла Пайпера и Клайда Цессны. Причем если Цессна имел хоть какое-то отношение к авиации, и вообще его самолеты строил племянник, да и то воровал идеи — то Пайпер вообще вошел в историю авиации с черного хода. Но, правда, сделал это так, что имя его стало нарицательным.

А началось все с того, что на заре популярной авиации, чуть позже Первой Мировой войны — когда люди поняли, что воздушные тарахтелки ого-го на что годятся — в Америку приехали два брата англичанина из Ноттингема, Кларенс и Гордон Тейлоры. Оба конструктора-самоучки, оба фанаты полетать на самодельно построенных самолетах, со своими умными идеями насчет того, как и что нужно строить, и даже с прототипом чудного воздушного судна — страшного, как черт, и так же паршиво летавшего.

Один из братьев вскоре убрался насмерть, облетывая синекрылого уродца. Оставшийся в живых Кларенс случайным образом попал в городишко Брэдфорд, в Пенсильвании, и начал там собирать деньги на постройку нового чудо-аэроплана. Дешевого, как грязь, и всенародно любимого. Уж если мечтаешь, чего стесняться — мечтай по-крупному! И парню свезло.

В городишке проживал Билл Пайпер — сынуля богатого папаши, тихоня и жмот, успевший покрутиться во всяких «бизнесах» и повернувший нос в сторону авиации. Билли не стеснялся стричь травку перед домом, вместо того чтобы нанять соседского мальчишку за копейку, и в магазин ходил пешком, спиной к движению — чтобы его не вздумали подвезти. А в свободное время рулил несколькими папочкиными нефтяными скважинами. Спокойный такой дядька, без претензий.

Билл проникся Кларенсовыми идеями о «народном самолете» и дал денег. Казалось бы, Штаты свалились головой вниз в дикий кризис, восемь миллионов человек сдохло с голоду — откуда там покупатели на крутые частные аэропланы? Собственно, и на не частные-то особенно покупателей не было. Но хилые силенки коматозного рынка пытались выжимать все, кто мог.

Дядя американской авиации Гленн Кёртис выпустил странный кукурузник Джуниор с трехцилиндровым двигателем, в надежде продать хоть что-то летающее, хоть кому-то, кроме военных. Даже сенатор Тафт из Огайо, подкопив бабла за время своего правления, решил вложиться в самолетостроение — и Жан Роше построил для него двухцилиндровую «летающую ванну», ставшую впоследствии знаменитой Аэронкой. То были еще удачные проекты, а сколько попыток так и высохло вместе с гроздьями гнева в те жутковатые для будущей супердержавы годы…

И вот в такой атмосфере чудаковатый сынуля нефтяного папаши нанимает найденного практически под забором самолетостроителя-самоучку для создания летательного аппарата, который по стоимости должен конкурировать с Аэронкой и Джуниором, но при этом поражать воображение хорошими летными характеристиками, неслыханным в своем классе комфортом, и элегантным внешним видом. Вдобавок быть железобетонно прочным и простым, как табуретка. На первый взгляд, дурь несусветная — но при всей наивности подхода оказалось, что Билли действительно знал, что делает.

Первая версия самолетика получилась у Кларенса Тейлора похожей на Чамми — его первый разбившийся аэроплан. Самоучке, похоже, было просто трудно думать по-другому. Пересадил пилота и пассажира одного за другим, поставил шасси попроще, свел все внутри машины до полного примитивизма — мотор управлялся с помощью металлического штыря, которым пилот шуровал вперед-назад, зажимая струбцинкой, чтобы тот не сползал. Проще некуда. Еще и мотор поставили такой, что стоил три копейки — но, к сожалению, самолет с этим мотором мог только приподниматься над полосой и беспомощно плюхаться обратно.

Скрепя сердце, поставили на машину новый мотор — не за три, а за пять копеек! И самолетик вдруг полетел. И неплохо полетел, даже удачно. А стоил при этом в три раза дешевле предшественника. И даже выглядел посовременнее… Мотор назывался Браунбах Тайгер Киттен. Ради прикола, бухгалтер компании Гилберт Хэндрел предложил назвать самолет «Каб». Типа, детеныш тигра. Шутка с тиграми не очень вышла, а вот название прижилось.

Только внешний вид самолетика оказался камнем преткновения. Билл Пайпер считал, что аэроплан должен быть если не красивым, то хотя бы симпатичным. Привлекать людей безобидностью, в эпоху когда полеты были экстремальным спортом богачей. Радовать низкой ценой, когда людям жрать было нечего. И эта вот убогая меркантильность претила гению инженера-самоделкина! Он-то мечтал о том, что начав с ерунды, будет клепать мега-аэропланы, стремительные и могучие — а тут ему парили, что надо думать об удобстве пилота, прислушиваться к мнению покупателей.

А тут еще с некоторых пор на территории завода стал ошиваться очередной кустарь-самородок, по имени Уолтер Кори Жёмоно. Он напрашивался на работу инженером, заявив, что закончил соответствующий факультет Университета Рутгерса. Пикантность ситуации заключалась в том, что инженерного факультета в том университете отродясь не было. Но мальчик был молод — всего 19 лет — и в тот момент, когда компании пришлось особенно туго, согласился работать забесплатно.

О чем болтали в приватной обстановки прожженный тихоня Пайпер и шустрый мальчик Жёмоно, истории неизвестно, но в один прекрасный день Кларенс Тейлор, фанатично работавший над доводкой ранних серийный Кабов, свалился больным. За время его отсутствия шустрый мальчик Жёмоно успел существенно поработать над чертежами — угловатые крылья и хвост стали симпатично округлыми, гробовидный фюзеляж приятно вытянулся, оставив место вытянутым окошкам. Самолетик словно подобрел, стал похож на игрушку, и как верх оскорбления — под хвостом его, вместо допотопного «костыля», появилось аккуратное колесико. Теперь машину стало можно эксплуатировать не только с травяных полянок, но и с нормальной аэродромной бетонки.

Вернувшийся на фирму Тейлор увидел выкаченный напоказ прототип, покрашеный в веселенький желтый цвет, с плюшевым мишкой на хвосте, и… в общем, уволил бодрого мальчика на хрен. После чего отправился качать права к Пайперу. Билл внимательно выслушал бывшего партнера, и дал ему аккуратного пинка под зад, выкупив его активы — а мальчишку вернул на завод. Тейлор покинул свое детище, получив взамен 250 долларов в месяц (по нынешним временам нужно добавить два нолика) в течение трех лет, и оплату медицинской страховки до конца жизни. За что, как положено в кино, поклялся отомстить.

Мстя была страшна. Тейлор засел в своем гараже, и все чертил, чертил… Пайпер построил и благополучно продал первые полторы тысячи Кабов, а он все чертил. Билл устроил небольшую, но активно работающую сеть аэроклубов, где люди покупали Кабы и тут же учились летать на них за доллар в час (включая услуги инструктора), а Кларенс корпел над самым выгодным профилем крыла. Завод Пайпера сгорел от нечаянного пожара, и он переехал в Лок Хевен, на аэродром одного из своих аэроклубов, и отстроился заново, удвоив производство — а Тейлор все продолжал корпеть над «убийцей Каба»…

И тут грянула мировая война. Лучший подарок американской экономике, решение всех проблем. Работа каждому, бабла немеряно, военные заказы — хоть жопой жуй! Президент Рузвельт проникся идеей, что 65 тысяч молодых немцев обладают лицензией пилота, а в штатах всех летчиков скопом — 23 тысячи, и организовал массовые авиационные курсы в масштабе страны. Городишко Лок Хевен, в котором все желающие летали на собственныз Кабах, оказался моделью летного обучения, а Каб был выбран как стандарт национальной программы подготовки пилотов.

Про самолетик Кертиса забыл даже он сам, озаботившись поставками истребителей в ВВС всего мира. Маленькая Аэронка трогательно мужала, стараясь делать все как Каб, но только лучше — и за те же деньги. Но когда Каб стал стандартной «летающей партой», массовый рынок легких учебных самолетов оказался попросту недосягаем для остальных. И вот тут-то Тейлор сказал веское слово! Он наконец выпустил свой, старательно вылизанный, убийцу Каба. Все, буквально все в этой машине было лучше, правильнее, тоньше, изящнее, умнее и талантливее, чем в проклятом детище-конкуренте. На том же количестве лошадиных сил Тейлоркрафт летал быстрее и дальше. Он даже выглядел солиднее — со штурвалом вместо ручки, и посадкой пилота и пассажира бок о бок…

Однако публика не заметила рождения чуда. Желтенький симпатяга Каб выпускался уже не тысячами, а десятками тысяч. Его военные версии тарахтели пропеллерами над Европой и в Японии, доставляя ящики с патронами и увозя раненых, корректируя огонь артиллерии и таская очень секретные документы. Они взлетали с площадок в джунглях, разгоняясь по кругу, как кордовые авиамодельки, прицепленные к столбику посередине — и «приземлялись», зацепившись крюком за трос, натянутый меж двух кораблей. Каб был везде, и даже провел последний для американцев воздушный бой над Европой, когда пилот-наблюдатель воздушной тарахтелки обстрелял из автомата немецкий «кукурузник» Шторх, заставив обосравшихся нациков сесть и сдаться.

С подачи генерала Свифта англоязычные военные назвали не только Каб, но и вообще все легкие самолетики, участвовавшие в боевых действиях, «кузнечиками». Потому что они маленькие, зеленые, и при посадке смешно прыгают по кочкам. А после войны традиция развернулась в обратную сторону — тряпочных ветеранов перекрасили в желтый цвет и раздавали населению по сотне долларов за штуку. Они были везде, и теперь уже все легкие самолеты стали называть Кабами. По иронии судьбы, включая те самые Тейлоркрафты…

Впрочем, Тейлор этого уже не видел. Его последней попыткой конкурировать с Пайпером была планер-бомба LBT. Случилось так, что американская корпорация RCA, помимо радиоприемников и пластинок, выпустила телевизионную систему наведения для планирующих бомб. Производители маленьких самолетов с радостью взялись за выпуск этих штуковин, пока крупные компании делили серьезные оборонные заказы. Однако Тейлор не справился и здесь. Пока он нудно пыхтел над доводкой, вникая в каждую мелочь и стараясь превзойти всех в качестве, Пайпер благополучно выиграл сравнительные тесты и запустил свою бомбу в производство.

Вот тут наш инженер не выдержал — уехал обратно в Англию. И присобачил там к своему Тейлоркрафту английский мотор — в полтора раза мощнее американского. И получилась у него все-таки дорогая его сердцу уродина, которая летала более-менее неплохо, но отличалась крайне тесной кабиной и способностью до неприличия долго плыть над полосой, когда это было вовсе не надо. После еще десятка лет доводок и модификаций, Тейлор даже смог продать последнюю версию своего детища английским военным… да только буквально через пару лет они купили у американцев еще более уродливую тарахтящую штуковину под названием «геликоптер», массово выпускавшуюся в Америке каким-то русским хохлом с польской фамилией.

С тем наш герой и ушел в историю — а вот мальчишка Жёмоно так и продолжил себе работать у Билли Пайпера до самой пенсии. И сам Билл тоже не терялся — даром что на маленьком Кабе летали все, кому не лень, а президент Айзенхауэр так даже получил на нем свое пилотское свидетельство. Сам старик Билл, в возрасте 60 лет, тоже впервые самостоятельно поднялся в воздух на маленьком желтом самолетике, построенным фанатами и любителями, вопреки экономическим кризисам, сложностям человеческого характера и прочим «не может быть».

Всего в разных странах мира, от Канады до Аргентины и от Франции до Китая было построено по меньшей мере тридцать с лишним тысяч Кабов. Лишь чуть поменьше, чем советских «кукурузников» По-2. Но в отличие от последних, Каб жив и здравствует по сей день, в виде десятка модификаций — причем количество готовых к вылету машин только увеличивается день ото дня, потому что люди вытаскивают из ангаров и любовно восстанавливают неуклюжие и симпатичные желтенькие самолетики. И летают на них, по-прежнему, за очень недорого. Вот только купить восстановленный Каб за исходные полторы тысячи долларов уже не получится — даже сильно потрепанные версии сегодня стоят минимум в двадцать раз дороже.

Piper Cub

Piper Cub


May 29 2011

Вентури

– Говно эта ваша система, – уверенно сказал летчик. То-есть гироскопы вращаются потоком воздуха. Так? Воздух отбирается через трубку Вентури за бортом самолета. Так? Значит, пока самолет неподвижен, гироскопы тоже стоят. И раскрутятся только когда-то там в полете, минут через пять? Оригинально. Мне больше нечего делать, как ждать этого благословенного момента, а потом судорожно настраивать наконец-то раскрутившиеся гироскопы по компасу – как раз когда лучше было бы поставить чертову машину на автопилот и обратить максимум внимания на двигатели. Они, если вы забыли, как раз при наборе высоты особенно надрываются и любят отказывать. Так?

Инженер мрачно поблескивал очками куда-то в сторону.

– Но самое забавное, – продолжал летчик – это милое свойство трубок Вентури замерзать в самый неподходящий и малопредсказуемый момент. То-есть лечу я в облаках, все внимание на гироскопические приборы, за окном не видно ни хера, и тут вдруг раз – и авиагоризонт плавно ложится набок! И указатель поворота. И гирокомпас. А через некоторое время моя жопа начинает плавно, но непреодолимо вжиматься в сиденье. И секунд через тридцать, хуяк, вот она, матушка-земля! Только и успею разглядеть, каким виражом я в нее воткнусь.

– Говно эта ваша система, – еще раз произнес летчик, отвернулся от инженера и пошел в буфет.

Инженер с ненавистью смотрел ему вслед. У него все еще стояли перед глазами вереницы чисел, остроумные расчеты давления, температуры и влажности воздуха, сопротивления трубопроводов, оборотов маховиков гироскопических приборов…

– А он все-таки прав. Говно эта ваша система, – точно так же безоговорочно произнес другой голос откуда-то из-за спины инженера.

Тот нервно обернулся – на него лениво, уверенно и не без чувства презрения смотрел механик. В грязных руках он держал промасленную ветошь. В зубах у него торчала засохшая травинка.

– А вам что в ней не так? – постепенно раскаляясь, резким тоном спросил инженер.

Механик внимательно посмотрел на него, повернулся и пошел к машине. Через несколько шагов он слегка повернулся в сторону инженера и подозвал его пальцем.

– Дырку видите? – спокойным тоном спросил механик.

– Какую?! – рявкнул инженер.

– Впускное отверстие в диффузоре Вентури, – ответил механик. Оно слишком маленькое, вы отсюда не разглядите. А вот мухи – увидят. Муравьи тоже. Букашки всякие – они любят по мелким дырочкам ныкаться.

– Закрывать надо! Чехлами! – взвизгнул инженер.

– Ну естественно, придется, – протянул механик. Только если там что-то – хоть букашкой, хоть песочком – засрется, калибровать эту радость придется заново. И трубопроводы если где перегнуть – тоже. И все это время машина будет стоять.

– Вот и работайте в темпе, чтобы долго не стояла! – отчеканил инженер, развернулся и пошел к своей машине. Ему казалось, что он выглядел в этот момент не хуже летчика, только подергивалось правое веко…

– Погодите-ка минутку, пожалуйста.

Инженер вздрогнул и обернулся – со стороны административного здания к нему подходил, протягивая руку, прилично одетый человек.

– Я администратор флота, мы только что приобрели машину с вашей новой системой. Возможно мне показалось, но наш шеф-пилот и главный механик только что обсуждали с вами некий потенциал для ее улучшения…

– Сэр, это очень сложное оборудование, новое, – отрывисто произнес инженер. Ему очень хотелось послать всех как можно дальше, но он был достаточно опытным специалистом для того, чтобы знать, как надо быть вежливым с клиентом. Клиент – это деньги. Поэтому он выдавил из себя улыбку и начал привычное маркетинговое заклинание:

“Наша корпорация гордится тем, что эта революционная система установлена на десятках самолетов Авиалиний Альфа. Я не специалист в коммерции, но насколько мне известно, их рентабельность сильно выросла за счет возросшего объема перевозок в сложных метеоусловиях…”

– Кхм, – глаза прилично одетого человека слегка изменились. Изменился и его тон – Насколько мне известно, недавняя катастрофа пятой машины флота Альфа произошла как раз в сложных метеоусловиях, в ситуации, похожей на описанную вам моим шеф-пилотом. Я понимаю, что вы не можете комментировать на этот счет, но что конкретно вы могли бы ответить на его слова?

Что за свиньи – думал инженер, глядя на дорогу – сколько отделов работало над этой системой, какие сложные задачи были решены, какие элегантные решения найдены, и вот пожалуйста – прокладка между самолетом и штурвалом недовольна. Грязный мужик из ангара, тоже. А уж этот барыга – владелец флота… Тупые животные, им невозможно объяснить суть технического прорыва! Одних диссертаций сколько было защищено по тематике новой системы слепого полета. Дикари.

– Джон, я знаю, что эта система – говно. Все эти системы говно, но мы же не первый день в бизнесе! – пожилой, лысый человек внимательно смотрел в сторону телефонной трубки, как будто это было лицо собеседника.

– Да, нам нужно было поднять весь этот шум о качестве, безопасности, технологическом прорыве, росте рентабельности, иначе кто бы дал нам бюджет? Больше того, кто бы вытащил это на уровень военных, без которых вообще не удалось бы ничего продвинуть ни на какой рынок?

Голос в трубке бормотал что-то свое, и лысый человек согласно кивал головой, одновременно чуть подергивая плечами в знак несогласия.

– Я все понимаю, дружище, но это же бизнес, о чем разговор… Ты сумел привлечь инвесторов, Чарли поднял отличную кампанию в прессе, Маркхэм-старший смог провернуть дело в нашу сторону в Конгрессе, в результате ты вышел на военных… ну и что, что у них ебнулся очередной бомбардировщик! Мы ни с кем не воюем, это нормальная авария на тренировке. Все прекрасно знают, что система надежна – если не летать в неподходящих условиях и гарантировать обслуживание в соответствии с требованиями производителя… да, да. Конечно же все в порядке – я понимаю, что тебе пытаются проебать мозг с этими катастрофами. Ничего страшного, я поговорю с Майком – он сделает очередную демонстрацию для комиссии из Федеральной Администрации, Чарли придавит шум в прессе – он уже давно хотел пнуть редактора Авиэйшн Тудей, теперь самый подходящий случай… да. Все в порядке. Так что там насчет субботнего гольфа? Говорят, погода совсем говно?

По коридорам корпорации носились, как ужаленные, кучки людей в белых халатах. Залы для совещаний были задымлены так, что в любой момент могла сработать пожарная сигнализация. Инженеры судорожно пытались разобраться, почему трубки все-таки замерзают. И трубки ли это, или трубопроводы? И что конкретно отказывает? В лабораториях техники терпеливо расковыривали обугленные и окровавленные обломки, пытаясь определить конкретные детали отказа. Чертежные доски покрывались бессчетными неуклюжими диаграммами. Куски системы на стендах обдувались потоками воздуха и забрызгивались водой.

– Сэр, мы нашли! – голос инженера был прерывист, он все еще перекатывал под языком таблетку валидола, но глаза его сияли, как у ребенка.

– При определенном сочетании влажности и температуры, система размораживания Вентури подает пар во внутренние трубопроводы. Если они проходят через мотогонодлу, как например вот здесь (он показал на красивом разноцветном рисунке), вода замерзает прямо в трубках из за перепада температуры, создаваемого внутренней цирукляцией забортного и подогретого мотором воздуха!

Сразу несколько лиц из числа присутствовавших помрачнели. Ведущий по испытаниям задергал щекой – он не понимал, как они могли это упустить. Главный по приемке заерзал на кресле – он готов был разорвать своих людей, не заметивших подлянку. Технолог мгновенно прикинул, что теперь трубопроводы надо будет засунуть в теплоизоляцию. Инженер, словно в ответ ему, подумал, что еще неизвестно, не поспособствует ли микроклимат изоляции конденсации водяного пара при других, еще неизвестных условиях. Группка ответственных за производство трубопроводов начала судорожно переглядываться, заранее думая о том, как перестроить уже работающие промышленные линии. Финансист побелел и дернулся в сторону шефа – откуда взять деньги на это? Шеф задумчиво грыз зубочистку и тянулся в карман за телефоном адвокатской конторы. Он буквально видел трупы и материальный ущерб радостно стремящиеся повиснуть на нем.

Зазвенел телефон. Все заткнулись. Шеф протянул руку.

– Да мистер Джейсон, они нашли, в чем проблема. Дело в следующем…

Свежий выпуск Авиэйшн Тудей нес на самом вкусном месте крупный заголовок: “Прорыв в безопасности полетов!” Статья в благостных тонах рассказывала о том, как компания Вентури создала новое поколение гироскопических систем, обеспечивающих еще более высокий уровень безопасности, в сравнении с предыдущими. В статье подробно рассказывалось о новейшей технологии теплоизоляции, показывались выгодные сравнения с иностранными аналогами, упоминались новые многомиллионные инвестиции и расширение сотрудничества Вентури с военными.

Автор статьи, новый аналитик, очень старался. Предыдущего гуру вышвырнули за дверь на его глазах, и редактор специально намекнул на профнепригодность и алармистские настроения, а также пренебрежение стремлением частных компаний и государственных структур совместно трудиться на благо безопасности полетов. Новый аналитик все правильно понял.

Появление статьи с многочисленными перепечатками и восторженными отзывами специалистов, а также расширение сотрудничества военных с Вентури, немедленно отразилось на рынке ценных бумаг – акции подпрыгнули вверх, биржа дернулась в экстазе. Мистер Аллистон, прикупив приятный пакет, улыбаясь, садился в удобное кресло первого класса флагмана Авиалиний Альфа. Стюардесса приятно улыбалась ему.

– Ведь этот самолет оборудован по последнему слову техники, как указано в газете? – спросил мистер Аллистон у стюардессы.

– Не сомневайтесь, сэр! – обаятельно улыбнулась девушка.

Еще бы я не сомневался, подумал мистер Аллистон. Распилить такое количество денег под презентационные расходы, оплатить высший класс, и чтобы при этом ебнуться, как на каком-нибудь сельском кукурузнике?! Смешно. Он даже чуть попыхтел от возмущения, закурил сигару и откинулся в кресле.

Двигатели заурчали, и самолет мягко покатился в сторону взлетной полосы. День был прекрасный – теплый и влажный, с мягкой дымкой, оттенявшей чрезмерно палившее в последнее время солнце.

– Я понял, говно эта наша система! – вскрикнул инженер. Он улыбался, глаза яростно сверкали из-под очков.

– Смотрите, мужики, надо вот так: вешаем на распредвал двигателя редуктор, к нему помпу – обычный вакуумный насос, с фильтром – и сосем этот херов воздух! Пока моторы работают – гироскопы будут крутиться!

– А если встанут, то что? – резонно возразил один из коллег инженера, и в курилке закипела очередная техническая дискуссия.

– Говно эта ваша авиация, – мрачно подумал фермер Джейкоб-Абрахам Шестой, глядя на развороченные, дымящиеся куски самолета, грохнувшегося полчаса назад на его поле. Обгоревшие стебельки пшеницы все еще дымились, и Джейкоб-Абрахам тоскливо думал о будущем разговоре со страховой компанией. Надо будет срочно вызвать сына из города, подумал Джейкоб-Абрахам, развернул свой пикап и поехал к дому.

Теплый ветерок поднял и закрутил вслед грузовику обугленный обрывок розовой бумажки, на котором виднелись буквы “…ентури”


Nov 23 2010

Охотничий сон

Охотник спал. Сон был крепким, цветным, и на удивление ясным. Вот он вылез из геландевагена, с жалостью поглядев на заляпанный грязью полированный бок машины. Вот достал из багажника дорогущую Бенелли. Вот сорвал пластик с упаковки с патронами, неуклюже напихал их в магазин. Вот он крадется, выслеживает, незримой тенью смерти идет за дичью. Чуть похрустывают влажные ветки под ногами, паутина прилипает к вчерашней щетине на физиономии, лес вокруг затих. Он слышит только свое дыхание, и даже не видит – чувствует ствол дробовика, покачивающийся, осматривающий лес  вместе с ним. Подойти поближе… ближе… обойти заросли малинника… Ухбля – прямо в рожу охотника дружелюбно лыбятся три бородатых чеченских мордоворота с автоматами!

Охотник чуть не обосрался от неожиданности. Хрюкнул, выпучил глаза, всколыхнулся с пропотевшей подушки… дома! Ё-моё. Все на месте. Вот целлюлитная тушка жены, вот грязное шмотье на стуле возле кровати, вот куча коробок и прочего хлама возле стола, ковер, иконы, уличный фонарь, тускло светящий через грязное окно… Жизнь продолжается – а ведь какой был сон! Охотник почесал рыхлое пузцо и прошлепал в терраску похлебать воды. Вернулся, подтянул семейники и пихнул кулаком подушку. Сон неожиданно продолжился с того же самого места:

Вот он обходит малинник, и видит буквально в полсотне метров впереди, за старой просекой, зайца! В сердце охотника ударила волна адреналина, он плавно присел, подтянул ствол Бенелли чуть веерх и нервно дернул спусковой крючок. Ббум! Ружье глухо дернуло землю под ногами и грубо ударило охотника в плечо. Облако дроби разорвало траву на просеке, и пара дробинок все-таки попала в зайчишку. Глупая мордочка перестала смешно шевелить треугольным носом, лапки дернулись как от удара током, зверюшка горестно пискнула и перевернулась на бок, кровь толчками потекла на пушистую шубку…

Охотник не видел всех этих деталей, его вставило от одного вида серого пятнышка, дернувшегося и оставшегося на месте после выстрела. В штанах что-то приятно засвербело, он вскочил и радостно заковылял через просеку, неуклюже перескакивая через заросшие травой колеи, нечленораздельно ухая от радости. Он жаждал поделиться удачей с друзьями, женой, написать СМСку бабе, рассказать всем о метком выстреле в гансру, наконец! А то они еще спорили, что его Бенелли говно против Моссберга!

Счастливый сон охотника продолжался, на чем мы его и оставим. Лично мне кажется, что раз уж дело все равно происходило в вымышленной реальности, наш герой мог бы придумать и что-то покруче. Например, выйти в одиночку с ножом против медведя. Или льва, или хотя бы тигра! И даже не с ножом, а с голыми руками! Ну разве не круче было бы мастерски заломать дикого зверя – кия-кия, хрясь-хрясь, ууу – взять на болевой, скрутить в бараний рог и закинуть в багажник джипа? Еще и под хвост ему присунуть… Но тут конечно главное не ошибиться. Вдруг это самец, а не самочка? Нужен глаз да глаз, да.

Однако настоящий охотник, конечно, не перепутает – он ведь умеет мастерски выслеживать. Внимательно изучит цепочку следов, высмотрит где зверь лежал, где бежал. По запаху мочи и цвету кала безошибочно установит диету будущего покойного, и точное время с момента опорожнения кишечника. Охотники – они такие, им сигару в рот не клади. Хотя вроде бы в наше время неприлично оленье говно по лесам обнюхивать, ну так для этого у охотника есть собака – верный друг человека! Натуральный обнюхиватель испражнений и приноситель палок – или же мастерски замоченных охотником зайчиков и птичек.

Более того, если живые мишени выращены специально для этого в питомнике, они и убежать-то не смогут толком – собака их самостоятельно изловит и порвет, а охотник бабахнет в кусты да запишет жертву в свой актив – псина спорить не будет… Ну а на крайняк можно и собаку шлепнуть, если никаких других зверей в лесу не попадется. Подумаешь, несчастный случай – работа у них такая. У собак и егерей. Зато хоть подстрелишь кого, не зря съездил.

И потом, понятно что мясо можно в магазине купить, но это же для лохов! Ведь если хочется определенный сорт мяса, а под рукой есть ствол, надо же захуярить картечью – и строгать с костей, пока свежее! Ну и что, что это был соседский кот – главное, дичь. Живая, а потом мертвая, собственноручно забитая. В этом весь кайф.

Государь николашка-то вот, православный император всея руси, тысячами расстреливал и кошек и ворон в самые ответственные для страны моменты – а потому что охотник, и толк в свежем мясе понимал. Так что окрестные крестьяне старательно ловили и приносили ему Васек и Мурок, лишь бы батюшке царю было приятно. Ну может и не покушает потом, так хоть постреляет и в дневничок запишет – все одно богоизбранной особе в радость, и крестьянину полезно – копеечку дадут. Лично от государя, соседям на зависть.

Мне всегда было интересно, эти вот моральные уродцы в камуфляже, которые подгоняют дичь из питомников под расстрел пузатых офисных работников – если им забашлять как следует, они ведь и собственную задницу под жакан подставят, нет? Ну, или там коллегу невзначай выведут на линию огня, лишь бы клиенту угодить? А то чего – мясо оно и есть мясо, мишень есть мишень. Не из магазина, свежак!

Все-таки главное в охоте, наверное, это чувство абсолютной власти над тем, кто слабее, с непременным последующим убийством. Иначе неинтересно – если не убить, так это все равно что бабу свою в пьяном виде за волосы оттаскать. Это кто угодно может, не мужик что-ли… А тут – птичку! С дыбана! Или оленяшку из винтореза с лазерным прицелом! Красота. Сразу понятно – настоящий мушчина и сомэц.

Все равно как чеченский джигит – вытащит из зиндана полудохлого от голода пленного солдатика, тот боится, молит не убивать, а он ему раз – и член ему ножом оттяпает, да в рот ему же запихает! И потом медленно так голову ножом отпилит, чтобы хрипело и булькало, и ноги дергались – и все это на видео, да в ютуб с аккаунта какого-нибудь ингушского студента-юриста. Потом весь аул уважать будет, детишки папой гордиться. А он в Москву поедет, и будет там на виду у всех русских свиней баранов ножом кромсать прямо на главной улице, под курбан байрам – чтобы знали, говно, кому кланяться. Вот это я понимаю, настоящий джигит. Настоящий охотник.


Nov 3 2010

Про русские лица

Как и любой нормальный ребенок, в детстве я очень любил смотреть фильмы про войну. Во-первых, там мочилово и рубилово – это круто. Во-вторых, там офигенные герои, с ними здорово себя отождествлять. Ну и тоже есть чем гордиться – это же мы немцам пизды вставили, а не наоборот. Сплошной позитив!

Помимо фильмов, я еще и читал книжки про войну – благо их было много и (хотя мы этого не ценили) практически бесплатно. Там было все то же самое, что и в кино, только без мерзких актерских рож – поэтому можно было представлять себе настоящих мужиков, а не театральных пидарасов с трехдневной щетиной, истерически пучивших зенки с экрана.

Книжек было много, и в силу убожества авторов (в массе своей точно таких же пидарасов, только от литературы, а не театра) они достаточно быстро надоедали. Но были и настоящие шедевры, вроде книжки про Маресьева, написаной фронтовым друганом моего деда – Борисом Полевым. Было и чудесное, выворачивающее кишки и душу, многотомье Симонова о живых и мертвых. И по-хохлятски обстоятельная, добрая книжка про Ковпака, написанная Вершигорой.

Когда я читал вот эти, истинные книжки – я плакал. Без стеснения, потому что там все было правдой, и люди вызывали восхищение, близкое к религиозному. С той только разницей что вместо верующих извращенцев, военные святые разматывали свои потроха не ради коллеги Санта Клауса по правоверным комиксам, а ради родины. Земли, на которой я родился, и которую другие, родившиеся и жившие вокруг меня, позже попросту слили.

Самым удивительным впечатлением, помимо чтения, было рассматривание военных фотографий. Люди на них были внешне очень похожи на окружающих меня долбоебов, но при этом в них был какой-то непередаваемый внутренний свет и стержень – напрочь менявший рязанские хари и превращавших их в лики святых. Люди на фотографиях были голодные, жестоко избитые врагом, потерявшие родню и детей, но при этом очаровательно и непобедимо величественными – потому что они потом свернули шею цифилизованным иностранным говнюкам, которые принесли всю эту боль на нашу землю. Тогда еще нашу.

Именно поэтому таким невыносимым был культурный шок рубежа восьмидесятых – начала девяностых. Когда те же самые лица, вооруженные теми же самыми героическими ТТ, стали мясом перестроечной бойни. На радость иностранным инвесторам улыбчивые, добрые, веселые ребята резали, жгли, мучили и рвали друг-друга на куски так, что фашисты бы позавидовали. Кладбищенские аллеи пополнялись тысячами фотографий, которые запросто бы сошли за фотки военных времен – только с другими датами и по совсем другому поводу.

Я не мог этого в себя вместить. И сейчас не могу. Потому что невозможно верить ни во что, если паренек с гагаринской улыбкой может полететь в космос, а может и растерзать старушку, у которой отбирает квартиру. Невозможно выносить как данность то, что умный и острый взгляд врача, казалось бы способного вылечить любую болезнь, превращается в маску экономиста, аккуратно рассчитывающего, сколько безработных должно сдохнуть с голоду в процессе такой-то и такой-то «экономической реформы». Что шариковы, еще недавно казалось бы совсем уже ставшие людьми, откатились назад – до уровня чугункиных. Это было больно видеть тогда, мучительно и теперь.

И вот от этого наверное так и произошло, что я не смог больше переносить подмены героев дерьмом, да еще с сохранением прежнего брэндинга. Я и сейчас не люблю кушать советские конфеты, потому что теперь к родному названию добавился безродный копирайт. Очень неприятно, когда такое происходит. Люди все-таки сильно привязаны к своему прошлому, это все что у них есть. Если его отнять – останется только серенькое настоящее и мрачненькое будущее, что ни фига не смешно.

Вот где-то на рубеже пятидесятых я – еще не родившийся – наверное, и откололся от моей страны. Потому что мой мир героев, такой любимый с детства, был предан мерзкой тявкающей свиньей хрущевым, чуть-чуть не дотянувшим тогда до горбачевской непередаваемой гнусности. И хотя тогда волшебные старики-герои еще были молодыми и выжили, наша грязь их все-таки захлестнула под старость – и утопила в себе. А вот лица – лица святых той второй справедливой войны – так и остались в книжках. И рыльца моих бывшних соотечественников, хоть чисто генетически и схожие, лишены того света, что побеждал врага и создавал жизнь. А жаль.


Oct 28 2009

Облака

Зелёные пятна на буром экране грозового радара подползали к Барри с запада, превращаясь разрозненные желтоватые комочки чуть севернее Торонто. Серое небо, влажный, порывистый ветер – это был лучший летный день за последние два выходных. Мне оставалась всего неделя до поездки в Калгари, и за это время нужно было – хоть тресни – долетать обязательные пять часов одиночных перелётов.

Питер нервно вглядывался в картинку на компьютере, снова и снова перечитывал метары с тафами и выразительно посматривал на меня.

– Справишься?

– Справлюсь. Выглядит не очень красиво, но тенденция к улучшению явная. Мускока уже выглядит достаточно прилично, Питерборо должен открыться к тому моменту, как я туда прилечу.

– Ты смотри, картинка на радаре часовой давности…

– Угу. Я тафы с утра штудирую – погода идет на поправку. Потолки поднимутся, видимость улучшится. Смогу пролететь.

После небольшой внутренней борьбы Питер резко поворачивается и идет к стойке.

­– Ладно. Выписываю тебя. Только если что – не пытайся пролезть, немедленно иди на запасной!

– Конечно, Питер. Если что – я просто вернусь. Нет – так хоть в Маркхэме сяду, ничего.

Подписываем бумаги, я хватаю заранее заготовленный флайт-план и быстро иду к телефону. Дядька на том конце провода не имеет права обсуждать мои решения, но все-таки вежливо интересуется – как на мой взгляд ведет себя погода. Обговариваем некоторые детали, спрашиваю про пайрепы – нет ничего – так что просто регистрирую флайт-план.

Действую уверенно, как учили, как привык. Обход самолета, проверка топлива и масла. Покачиваю рулевыми, глажу самолет по тоненькому алюминиевому боку… Документы в порядке, журнал на борту, мои вещи тоже на месте. Все нормально, все-таки техобслуживание у Мела – лучшее в Торонто, тут нет смысла дергаться. Самолет готов.

А внутри идет не то чтобы борьба, но четкая работа мысли – риск совершенно явно присутствует, но этот полет очень нужен мне, и именно сейчас, сегодня. Потом может совсем не быть погоды – а значит снова потянется череда потерянного времени, утраченных навыков и увесистых ударов по кошельку с целью наверстать упущенное.

Решение принято, настрой на то, чтобы справиться с ситуацией. Сажусь в кабину, придвигаю сиденье поудобнее – кулак до колесика триммера – и начинаю привычно раскладывать вещи по местам. Е6В под правую ляжку, картодержатель на нее же, план полета в картодержатель, карту за левую ляжку. Толстенный CFS втыкается между сиденьями, гарнитура от Дэвида Кларка плотно закрывает уши, мягкой подушечкой ложится на голову. Поправил микрофон, провод, подтянул ремни, расслабил плечевой. Чеклист на правом сиденье, ручка в левом кармане, карандаш под резинкой картодержателя. Все готово!

… visibility… greater than five miles… sky condition… two. thousand. seven. hundred… scattered! three. thousand. four. hundred. broken!

Ладно, все ясно. Записываю в формочку показания атиса, выставляю высотомер, работаю по чеклисту. Запуск, запрос земли на рулежку – разрешение, рулю. Медленно проезжаю здоровенную лужу возле стоянки санитарных вертолетов, вода дрожит и разлетается мелкими брызгами. Ветер подергивает, но не особенно раздражает – все-таки погода нормальная, хотя фронт буквально только что прошел…

Выкатываюсь на площадку для гонки мотора – вокруг никого! Вместо привычной суеты городского аэродрома, только одинокая «дашка» Dash-8 на дальнем приводе. Щелкаю выключателями, гоняю мотор, смотрю на стрелки приборов, слушаю радио. Стэн Бинев (болгарин, хороший парень, тоже из компьютерной епархии, и вдобавок мой ровесник) запрашивает рулёжку, значит Питер все-таки пустил его на круг. Ну и правильно.

City tower golf foxtrot hotel kilo holding short of charlie ready to take off.

Башня дает добро. Выруливаю на широченную полосу, кручу руль против ветра, начинаю разгон… Пятьсот футов – gauges green, flaps up, landing light off, VSI in the positive – жду семисот и начинаю поворот. Все как обычно. Набираю две пятьсот, иду в сторону Блафферз. Башня молчит – в небе я один. Классно! Смотрю на проплывающий мимо город, и с некоторой неприязнью утыкаюсь взглядом в сплошную серую стену на севере.

Башня отпускает на маршрут. Начинает потряхивать, настроение портится. Упрямо вздыхаю и доворачиваю на курс.

Система движется медленно, но заметно, вкручиваясь огромным изогнутым крылом с северо-запада на восток. Вместо разрозненных комочков – громадные серые столбы от неба до земли, и невзрачные коридоры между ними. Наверху тоже ничего утешительного – однотонная мгла, сквозь которую лишь изредка пробивается солнце, заставляя пронзительно ярко сверкать висящую в воздухе воду.

Поворачиваю восточнее и начинаю просовываться в широкий просвет между облаками. Серая шапка сверху начинает все более заметно придавливать к земле. Лобовое стекло покрывается ниточками воды. Ветер тихонько и злобно подвывает, самолет то короткими рывками продергивается вниз, то упруго выпихивается наверх. Правая рука почти непрерывно поправляет триммер, левая двумя пальцами подталкивает штурвал. Мотор настроен на круизный режим, смесь подогнана ровно под ту высоту, на которой я иду.

Где-то слева воздушное пространство Баттонвилля – но мне совсем не хочется договариваться с их башней о пролете, поэтому ищу просветы западнее Маркхэм роуд.

Markham traffic cessna one fifty two golf foxtrot hotel kilo two thousand seven hundred climbing three thousand five hundred five miles south Markham airport en route Muskoka conflicting traffic please advise.

Никто не отзывается. У этого аэропорта есть отдельная частота для планеристов, и хотя им нечего делать в небе в такую погоду – настраиваюсь на нее и повторяю рапорт. В ответ тишина – ну и славно! Переключаюсь на основное радио, и оно неожиданно оживает:

Golf fox hotel kilo this is kilo whisky mike how’s the weather out there?

Питер! Стало быть это он Стэна потащил в тренировочную зону, чтобы погонять его на пилотаж, а заодно присмотреть за мной! Ай да Петька…

Kilo whisky mike weather is not that beautiful but still passable. Climbing three five hundred a bit later going to Baldwin now. Thanks for keeping in touch!

No problem fox hotel kilo will stay on the frequency kilo whiskey mike.

Насчет трех с половиной – это, конечно, оптимистично. Перед вылетом я пообещал Петьке, что если крыша прижмет – снижусь максимум до двух тысяч, и если продолжит давить – поверну назад. Решение неприятное, потому что в подобной ситуации так и хочется проскочить, но нужно быть честным с самим собой и не хитрить. Попытки проскочить стоили жизни многим, и как всякое горькое лекарство, договор на минимум допустимой высоты крайне «невкусный», но жизненно важный.

Поймал довольно большой просвет – грозовая туча справа, но зато вертикально – дырища до самого солнца! Земля внизу сияет яркими красками после дождя, мотор Цессны радостно урчит, машина карабкается вверх. Гордо рапортую три пятьсот и продолжаю отмечать точки на маршруте. Вытаскиваю из-под зада Е6В, быстро сдвигаю колесико – все нормально. Скорость хорошая, время прибытия практически расчётное. Несмотря на все мотания по коридорам, ветер преимущественно боковой и отчасти попутный, так что иду хорошо.

Ближе к озеру даю старательный рапорт – в паре миль слева имеют обыкновение тусоваться парашютисты, этим ребятам погода особенно не мешает. А мне совсем не хочется ловить их себе на голову. Но вроде бы все тихо, только красивые и яркие просветы закончились, и серо-белая шапка облаков снова начинает придавливать к земле.

Поворачиваю вправо – лучше идти вдоль побережья, хоть какой-то ориентир в серой скукоте вокруг. Чуть снижаюсь. Еще чуть. Доворачиваю чуть влево. Облако материализовалось прямо передо мной. Просовываюсь под ним – две сто. А дальше еще, и еще! Перепад температуры от воды к суше, вместе с услужливо перетаскивающим влажный воздух ветром, начинают стремительно превращать небо в облака там, где еще недавно было пусто.

Иногда новоиспеченные облака выглядят как неряшливый серый дым. Я пролетаю сквозь него, иногда просто цепляю крылом, не слишком напрягаясь обойти. Но вот сетка дыма впереди становится непрозрачной – надо бы отвернуть, но я точно знаю – за ней будет большой просвет! Решаю пройти насквозь.

Триммер, сектор газа, «замораживаю» стрелки. Самолет ровно и аккуратно входит в облако. Первое ощущение – всего-то… Чуть погодя напряжение нарастает – не дергаться, держать все стрелки на месте. Самолет идет, облако не кончается. Знаю, что уже скоро, и все-таки накатывает страх. Не свой. Страх всех тех, кто спиралил в облаках до самой земли, высыпался из них в штопоре, терял вакуум в системе… Ладони мгновенно взмокли, но мозг столь же кратко отрезал – продолжаю лететь. Мгновение как вечность, и облако исчезло. Яркий просвет, тяжелая вода озера внизу, дачные коттеджи на побережье и солнце в высоте.

Полет по приборам сквозь настоящее облако – совсем не то, что под тренировочным колпаком! Невозможно схитрить и подглядеть, где земля. Нет инструктора, который бы помог выровнять самолет и вообще присмотрел за тобой. Только накрывшая с головой серая мгла и твое умение точно и аккуратно удерживать стрелки приборов там, где надо.

Пробитое облако встряхнуло, показало самое страшное в этом полете – на этом эмоции закончились и пошла работа.

Договариваюсь с радиостанцией, удаленно управляющей движением над Мускокой. На этот раз там сидит вполне любезный дядька – спокойно проговариваем процедуру захода, заодно выясняется что из серой дымки надо мной скоро вывалится скоростная Бонанза, а возле самого поля на малой высоте работает Робинсон. Хорошая штука – радио…

Бесконечно огромная полоса Мускоки встречает традиционно резким и сильным боковиком. Плюхаюсь не то чтобы жестко, но не настолько красиво, как хотелось бы. И ладно. Оттормаживаюсь, паркую самолет, глушу мотор, иду в домик аэропорта.

Внутри пара вежливых, богатых дядечек, прилетевших ненадолго на своем Циррусе. Здороваемся, улыбаемся, я пробиваю штамп в летной и учебной книжке. Прощаемся, иду обратно в самолет.

Стрелка радиомаяка все еще показывает на Мускоку, а маяк Питерборо пока не отвечает – я снова один в небе. Настроение уже не праздничное, хочется попросту закончить перелет. Игра в кошки-мышки с погодой утомляет, а впереди еще две трети пути…

Сделаю длинную историю короткой. Крыло теплого фронта вывернулось наизнанку и я снова поймал попутный ветер – да какой! Почти сто узлов наземной скорости. Облака по дороге окружили окончательно и бесповоротно, так что большую часть полета шел чуть выше двух тысяч, внимательно сверяя показания радиокомпаса с мутными абрисами озер и болот на карте. По сторонам не было видно вообще ничего – только дымка, даже горизонт отсутствовал.

Честно скажу – доволен собой, справился хорошо. Вышел на Питерборо точно, сел довольно аккуратно, разве что с заходом наколбасил – по радио говорил одно, а делал другое. Просто устал. Развернулся, извинился, зашел и сел нормально – все равно никого вокруг не было.

Последний участок пути был сравнительно медленным, но по крайней мере наконец-то развиднелось, и облака перестали лежать на земле. Очень неприятно было видеть за обоими крыльями серую массу, идущую вниз до самых верхушек деревьев. Особенно впечатляет, когда серая шапка сверху придавливает к этим самым деревьям действительно близко, и становится видно, как из белой ваты вдруг вылезают провода и вышки высоковольтной линии.

Но на обратном пути ничего такого уже не было – атис бодро отчитывался о вполне нормальной погоде а в пилотажной зоне работало сразу несколько учеников – жизнь налаживалась!

­Fox hotel kilo, what’s your estimate to Toronto?

Twenty minutes Peter, thank you juliet sierra romeo

Excellent work fox hotel kilo, see you there!

Да-да, Питер уже успел третьего ученика в зону свозить, пока я вернулся, и все это время вылавливал меня на общей частоте и спрашивал о положении дел. Пару раз я не отвечал, потому что в этот момент общался с другими радиостанциями – могу себе представить, как он переживал. Хороший мужик, Питер. Мой инструктор.

И напоследок – только когда передо мной развернулась полоса городского аэропорта на острове, я в полной мере понял, что такое «родной аэродром». Теплое, благодарное ощущение. Всё знакомо, все неприятности преодолены, дело сделано. Внизу в летной комнате друзья, можно будет расслабиться и поболтать обо всяком. Трудности позади!

Вслед за этим перелетом было всякое, но самое большое впечатление, конечно, оставил проход сквозь облако и общее осознание того факта, что я понемножечку учусь читать погоду, понимать ее, летать в ней. Это огромная тема и необъятный простор для совершенствования, ну а главное – полеты в отсутствие «облаков» после таких испытаний становятся просто игрушкой.